Сеанс регрессии в прошлую жизнь: Исповедь под морфием (Мемфис, 1820 год)

Голос гипнолога звучал ровно и монотонно, как метроном, отсчитывающий секунды в обратном направлении. На кровати в тихой комнате лежала девушка. Но там, за закрытыми веками, сквозь густую пелену транса и века времени, дышал другой человек. Её сознание совершило квантовый скачок по спирали регрессии в прошлую жизнь, приземлившись в душном, пропитанном запахом табака и специй воздухе американского Юга.

Мемфис, 1820 год. Его звали Дэниэл.

Дэниэл умирал. Огонь, пожиравший его желудок последние несколько месяцев, наконец-то начал отступать, но не потому, что пришло исцеление. Просто пришло время морфия.

Тяжелая, вязкая жидкость скользнула по горлу, принося с собой обманчивое тепло и сладкую пустоту. Боль, еще минуту назад скручивавшая его некогда красивое тело, растворилась. Под воздействием опиата границы реальности размылись, и в этой сумеречной зоне, на границе между жизнью и небытием, память начала свою последнюю инвентаризацию.

Сквозь полуприкрытые веки Дэниэл смотрел на потолок своего скромного двухэтажного дома. Наверху был чердак. Вокруг — потертая мебель, простые стены. Это не был тот роскошный особняк с деревянными колоннами и огромными лестницами, куда они однажды ходили в гости. Там, в саду, столы ломились от выпечки, а здесь пахло лишь лекарствами и застарелым отчаянием.

Его жизнь была ошибкой, запертой в деревянной клетке. Он вспомнил магазин: касса с круглыми металлическими кнопками, выдвижные ящички, полные пряностей, чая и кофе. Запах свежего хлеба и прокисшего молока. Он всегда хотел быть плотником — там хорошо платили, там была свобода создавать что-то своими руками. Вместо этого он стоял за прилавком «как баран», продавая бакалею и свое время.

Почему? Потому что так велели чужие правила. Брак «по залету». Давление родителей. Страх маленького города, страх, что соседи, эти «христианские свиньи», как он называл их про себя, заклюют его. Он сдался еще до того, как начал жить, позволив опутать себя нелепыми шнурками социальных обязательств.

Морфий уносил Дэниэла глубже. Всплыл самый темный, самый сладкий фрагмент его памяти. Женщина с красной помадой. Жена его друга. В мире, где собственная законная супруга вызывала лишь раздражение своим нелепым платьем и грубостью, эта тайная связь стала единственным глотком воздуха. Друг так ничего и не узнал, уехав искать новые горизонты в Техас. Но правда всё равно вскрылась.

Дэниэл отчетливо вспомнил день катастрофы. Истерика жены. Разбросанные вещи. Чемоданы, которые она собирала в приступе ярости, требуя развода из-за его любовницы. Дом ходил ходуном, скандал грозил разрушить остатки его репутации, но он так никуда и не ушел. Ему банально некуда было идти. Они продолжили существовать под одной крышей — чужие, обозленные люди, связанные лишь детьми.

Дети... Морфий не мог заглушить это чувство. Возле его кровати сейчас кто-то стоял. Его сын, растерянный и подавленный. И она — Кристал. Его светловолосая дочь, любимый ребенок, чьи локоны и детская наивность были единственным чистым светом в его темном коридоре компромиссов. (Где-то там, в далеком будущем, кармические связи между людьми сработают вновь: реинкарнация души вернет Кристал в XXI век, где она станет матерью этой самой клиентки на кушетке. Но сейчас Дэниэл этого не знал).

Он посмотрел на плачущую жену. Даже она роняла слезы над его угасающим телом.

— «Что ты чувствуешь сейчас, перед смертью?» — эхом донесся вопрос регрессолога.

И губы девушки, синхронизированные с умирающим Дэниэлом, прошептали: — Пофигизм.

Это было абсолютное, кристально чистое равнодушие. Никакого страха. Морфий отключил тело, а смерть уже отключала душу от этого неудачного сценария. 

Жизнь Дэниэла подошла к концу. Его тело похоронят на городском кладбище Мемфиса, а душа взмоет вверх, оставляя позади магазин специй, скандалы и невысказанную боль.